История дружбы двух самых отвязных беспредельщиков Голливуда —
ко дню рождения одного из них.

Когда говорят “друг Бастера Китона”, обычно сразу вспоминают Роско Арбакла. Действительно, Китон с Арбаклом были почти неразлучны, когда работали вместе, и продолжали общаться долгие годы после. Именно Роско дал Бастеру путевку в кино, а Бастер не оставил и поддержал наставника в самый темный час [1]. Однако, в период тяжелейших испытаний в жизни самого Бастера рядом с ним был не Роско, а совсем другой человек. Сегодня — день рождения Лью Коди, главного обольстительного кинозлодея Голливуда начала 1920-х, и по совместительству, возможно, ближайшего друга Бастера Китона.
Лью Коди (на самом деле, его звали Луис Джозеф Коте́ — зачем менять такую фамилию на Коди, мы никогда не поймем) родился в семье аптекаря франко-канадского происхождения 22 февраля 1883 года [2]. Хотя в школьные годы Лью активно участвовал в театральных кружках, актером он быть в общем-то не собирался, а подрабатывал в аптеках у отца и планировал стать врачом. После окончания школы он даже уехал в Монреаль и поступил в университет учиться на терапевта. Однако, учёба ему быстро наскучила, так что артистичный и привлекательный юноша ее бросил и стал пробиваться на сцену. Лью купил себе на отцовские деньги костюмы и грим и, несмотря на отсутствие нужного образования и опыта, в конце концов преуспел, прибившись к разъездной театральной труппе. Анекдот гласит, что он устроился туда, подкупив менеджера своим остроумием: на сообщение о том, что актеры им не нужны, Коди разумно ответил, что он-то как раз совсем не актер, поэтому отлично им подходит.

С годами Коди создал на экране уникальный образ “мужчины-вамп” — коварного, но крайне соблазнительного негодяя с элегантными усиками, перед чарами которого не может устоять даже самая здравомыслящая леди. Реклама в журналах 1921 года называла его (с заглавных букв!) «Идеальным любовником экрана, Лучше всех одетым мужчиной и Самым утонченным актером».

Окончательно перебравшись в Голливуд, Коди к концу 1910-х влился в компанию Роско Арбакла — и, соответственно, Бастера Китона [4]. Модник, гуляка и вообще человек-праздник, Коди не меньше, чем эта парочка, обожал вечеринки и бейсбол. Но, пожалуй, главное, что их объединяло — своеобразное чувство юмора и патологическая любовь к розыгрышам. Вместе они получили в Голливуде прозвище “Несвятая троица” (Unholy Three) — при виде них никто не мог чувствовать себя в безопасности. Розыгрыши Троицы могли быть мирными — допустим, устроить бейсбольный матч прямо в фойе отеля во время вечеринки, используя булочки вместо мячей, а кларнеты и саксофоны оркестра — вместо бит. Их излюбленной традицией было, например, прийти к “жертве” в гости в обеденное время и сообщить, что они не уйдут, пока им не подадут определенное блюдо — скажем, курицу. Легенда гласит, что однажды они так провели у Гилберта Роланда двое суток, ожидая, пока их накормят подобающим образом. Иные же шутки могли похвастаться изрядной долей жестокости, причем ради своих коварных замыслов Троица не жалела ни времени, ни сил.

Второй трюк был еще сложнее. Решив проучить одного знакомого бельгийского дельца, который с наступлением сухого закона [5] стал возмутительно прижимист на свои запасы редкого алкоголя, Троица организовала фальшивый визит к нему бельгийской королевской четы — с официальными письмами из посольства, нанятыми из статистов поддельными монархами, частным самолетом и дюжиной “полицейских” на мотоциклах. “Монархи” оказались фанатами кино, попросив пригласить на прием избранных киношников — разумеется, саму Несвятую троицу и их лучших приятелей. Прием прошел по высшему классу — с самыми дорогими винами и столетней давности бренди; причем делец настолько не заподозрил подвоха, что отказывался верить в обман даже после того, как довольные исполнители сами ему признались.
Впрочем, мишенями проделок регулярно становились и сами участники трио. Например, Лью в какой-то момент увлекся китайским фарфором, и его лучшие друзья решили показать ему, как опасно вкладывать душу (и средства) в такие хрупкие безделицы. Однажды, пока Коди был в отъезде, они вытащили из его дома две вазы стоимостью около $10,000 каждая (около $170,000 сегодня) и подменили их качественными гипсовыми копиями, сделанными умельцем-реквизитором со студии. Когда хозяин вернулся, Китон и Арбакл явились к нему в гости. В какой-то момент Роско взял в руки и “нечаянно” выронил одну из ваз. Пока Коди медленно бледнел, глядя на осколки, Бастер — по его словам, “войдя в раж” — опрокинул на пол и вторую. Лью чуть не лишился рассудка, пока друзья не притащили ему из подвала настоящие вазы.

Как ни странно, такие фокусы отношений между шутниками совсем не портили. Даже после того, как в 1920 году пути Роско и Бастера отчасти разошлись — Арбакл погрузился в сверхплотный график съемок полнометражек на «Парамаунте», а Китон получил собственную студию и творческую свободу — Коди, вместе с Уордом Крейном (Шейхом из «Шерлока»), Норманом Керри и Бастером Коллиером навсегда прописался в китонском ближайшем кругу. Бастер даже посвящал ему песни — например, в его пародии 1921 года на популярную песенку «Хорошего мужчину отыскать нелегко» (под названием, соответственно, «Хорошую девушку отыскать нелегко»), есть такие строчки, намекающие на неизменный успех Лью у прекрасного пола:

Коди и правда был покорителем женских сердец, но в сентябре 1926 года совершил поступок, удививший весь Голливуд. Во время вечеринки он сделал полушуточное предложение Мейбл Норманд — когда-то суперзвезде комедии, работавшей у Мака Сеннетта с Чарли Чаплином и Арбаклом, и одной из первых женщин-режиссёров в истории кино. В 1926 году, после скандала вокруг ее имени, связанного с убийством Уильяма Десмонда Тейлора [7], Мейбл находилась в непростом положении и пыталась восстановить свою карьеру. Ситуация усугублялась ее состоянием — у Норманд подозревали чахотку, и меньше, чем через год, диагноз был поставлен официально.

Брак был своеобразным — супруги никогда не жили под одной крышей, занимая дома в Беверли Хиллс по соседству, но при этом не разводились, хотя Мейбл об этом иногда заговаривала. Так как звездная карьера обеспечила Норманд парой миллионов на счетах, некоторые подозревали, что Коди охотится за ее деньгами. Но сам Лью объяснял их странный союз общим чувством бесконечного одиночества в разгаре непрерывного голливудского праздника:

По свидетельствам знакомых, Коди действительно заботился о благополучии Мейбл и поддерживал ее. Он навещал ее на съемках, появлялся с ней на мероприятиях, укрепляя зыбкий социальный статус. Когда здоровье Норманд критически ухудшилось, и она сильно ослабела, Лью настоял на том, чтобы её поместили в санаторий, где навещал почти каждый день. Увы, несмотря на относительно благоприятные прогнозы, чахотка унесла жизнь Мейбл в ночь с 22 на 23 февраля 1930 года — во время устроенной друзьями Коди вечеринки в честь его дня рождения. Эта мрачная ночь для многих ознаменовала подлинный конец эпохи немого кино.

В период брака Коди с Мейбл в жизни Китона начался личный и профессиональный кризис. Он потерял свою независимость и студию и в 1928 году вынужденно присоединился к Лью на студии “МГМ”, что сблизило их еще больше. Неразлучных, как Лёлека и Болека или Винтика и Шпунтика, и даже внешне напоминающих комедийный дуэт (широкоплечий Коди ростом 183 см смотрелся на фоне Китона монументально), Лью и Бастера можно было увидеть вместе как за завтраками в кафе на студии, так и на съемочных площадках друг у друга.

Так, одной из любимых баек Китона в поздние годы была история о том, как во время съемок «Кинооператора» (1928) он тайком подменил Коди в трюке для фильма Эдди Сазерленда «The Baby Cyclone» (1928):

За этот анонимный трюк Бастер получил чек в $7.50 и никогда его не обналичивал. Он пронес чек с собой через всю жизнь, в 1960-х с гордостью разместив его на стене и демонстрируя гостям.

Бастер, видимо, решил, что это бег с препятствиями. Когда победа была уже почти в его руках, он споткнулся о воображаемый барьер и проехал на животе целых девять футов (почти 3 метра), что позволило Коди вырваться вперед и победить. «Судья» Лу Энгер дисквалифицировал Китона до конца соревнований.
После забега Китон вручил Коди букет репы».
Пресса сообщала, что репой он не ограничился и вдогонку подарил Коди букет роз. (Лью, правда, утверждал, что это были одуванчики; фотографией букета не располагаем и утверждать, насколько шикарным был романтический жест Китона в действительности, не беремся).

Однако, самое грандиозное шоу дуэта ожидало Голливуд еще через несколько лет. В августе 1932 года Натали Толмадж развелась с Китоном, забрав у него обожаемых сыновей и 90% общего имущества, включая Итальянскую Виллу, машины и 30-футовую яхту “Каним” — единственный ценный предмет, который тот хотел оставить себе. Бастер, немного оправившись от сокрушительного удара, который даже ненадолго уложил его в психиатрическую больницу, решил переживать горе тем единственным способом, который знал — превратив личную трагедию в бесконечный гэг.

Вместо отнятой морской яхты он за $10,000 приобрел с рук так называемую “наземную” — выполненный под заказ автобус фирмы “Пуллман”, занимавшейся изготовлением люксовых железнодорожных вагонов. Изнутри автобус был роскошно отделан и оборудован по последнему слову техники как дом на колёсах, где могли ночевать восемь человек. Там были собственная электростанция, настоящий электрический холодильник, электроплита, вентиляторы, радио, лампы для чтения, посудные шкафы, встроенные туалет и даже душ. Официально получив от вице-губернатора не имеющего выхода к морю штата Небраска чин Адмирала, Китон по старой традиции окрестил “яхту” “Дамфино” [8], обзавелся где-то на студии реквизитной адмиральской униформой с эполетами и не по росту длинной саблей, и отправился бороздить бескрайние просторы Калифорнии. Годы спустя он говорил, что получил от своей “сухопутной яхты” “столько радости, сколько может получить человек, чья цель — забыть, что вся его личная жизнь разрушена”.
Разумеется, в своих странствиях Адмирал Китон был не один — компанию ему составил верный Капитан Лью Коди. Вместо того, чтобы пытаться призвать друга к порядку и здравомыслию, Лью просто был рядом, присоединившись к странствиям Бастера в поисках приключений, несмотря на проблемы со здоровьем (еще в 1929 году Коди пережил сердечный приступ, оказавшись на грани жизни и смерти) и далеко не блестящее состояние собственной карьеры. В 1930 году его постоянный звездный контракт с “МГМ” закончился, и Коди стал свободным художником, получая только эпизодические роли в крупных проектах и снимаясь в малобюджетных полнометражках вымирающих независимых компаний. Когда летом 1931 года он работал на “МГМ” по отдельному контракту, студия даже не выделила ему гримерку, и Лью, последовав принципу “в тесноте, да не в обиде”, со всем возможным комфортом разместился у лучшего друга в его “Конуре Китона”. Так Бастер иронично окрестил маленький домик на территории студии, куда его годом раньше переселили из собственного комфортного бунгало за воротами “МГМ” по требованию управляющего Луиса Б. Майера .

“Дамфино” же с ее Адмиралом и Капитаном стала притчей во языцех в Голливуде на долгие годы. Про них писали в новостях, снимали хронику, рисовали газетные комиксы, а их выходки с ностальгией вспоминали в прессе и годы спустя. Первым делом Адмирал Китон в последних числах августа 1932 года решил отправиться в дальнее плавание, к своему любимому озеру Тахо в Неваде, где он когда-то снимал «Морозный Север», «Шаронавта», «Наше Гостеприимство» и подводные сцены для «Навигатора». Путь “Дамфино” пролегал через Сан-Франциско, где сухопутные волки устроили целое шоу с фотосесией вокруг заправки (двенадцатитонная “яхта”, оснащенная двумя двигателями и способная разгоняться почти до 90 км/ч, пожирала бензин в безумных количествах). Бастер, щеголявший не только формой, но, вдобавок, фонарем под глазом (Коди сообщил журналистам, что это следствие неудачного прыжка в бассейн, в котором внезапно испарилась вся вода), позировал в образе Наполеона, развернув адмиральскую двууголку на манер французского полководца.

По пути Капитан Коди передавал в Голливуд телеграммы, сообщающие, что калифорнийские просторы кишат сухопутными акулами, но настроение Адмирала бодрое и возвращаться к работе он не желает. Однако, 5 сентября Америку потрясло известие о самоубийстве продюсера и режиссера Пола Берна, вынудившее друзей поспешить назад в Голливуд, чтобы успеть отдать ему последние почести.
Но даже тень этой трагедии не избавила Адмирала и его верного Капитана от мореплавательного настроения. Весь сентябрь и октябрь Коди с Бастером колесили на “Дамфино” по окрестностям Лос-Анджелеса, бросая якорь то тут, то там. Мало какое событие в Голливуде в те дни обходилась без их участия. В середине сентября Капитан Коди даже устроил в честь своего Адмирала танцевальный ужин в “Кокосовой роще” — самом престижном ночном клубе Голливуда в отеле “Амбассадор”, где в те годы проводились церемонии вручения “Оскаров”. Разумеется, и туда парочка прибыла на “Дамфино”, в полном обмундировании и даже в сопровождении команды матросов, общаясь друг с другом и экипажем судна исключительно морскими терминами.
Капитан Коди телеграммами оповещал хозяев вечеринок о намерении Адмирала Китона почтить присутствием их дом, чтобы те успели организовать для “Дамфино” подобающую встречу. Впрочем, они могли причалить и без спроса, припарковавшись на территории чужого поместья, и затребовать угощений прямо на борт — отказать высоким гостям никому, кажется, не приходило в голову. Кроме того, они устраивали праздники и на борту своего судна, приглашая туда ничего не подозревающих гостей, которым на следующий день полагалось быть на съемках. Проснувшись утром, неосторожные гости рисковали обнаружить, что ночью “Дамфино” отчалила и теперь на всех парусах идет в неизвестном направлении, так что попасть на студию вовремя у них нет никаких шансов.

Куда бы их ни заносило, Капитан Лью и Адмирал Бастер всегда оказывались в центре внимания, своими выходками развлекая, в первую очередь, самих себя. Например, прибыв на благотворительный аукцион для нуждающихся работников киноиндустрии в отеле “Беверли-Уилшир”, Адмирал и Капитан взялись выигрывать лоты друг для друга: так, Бастер отбил для Коди “омерзительного вида декоративную подушку с вышитой змеей”, а Лью в отместку выиграл своему Адмиралу электротостер, игнорируя протесты Китона, что он терпеть не может тосты, никогда их не ест, и тостер ему совершенно не требуется. Деньги на подушку Лью при этом занял у Бастера, и тот, вздохнув, мужественно оплатил оба приобретения, причем после завершения основного действа Китон и Коди продолжили аукцион сами, выкупив эти сомнительные сокровища уже друг у друга.
Адмиральский костюм Китона погиб при исполнении спустя месяц непрерывного перформанса. На одной из вечеринок Бастер, демонстративно оскорбившись в лучших чувствах замечанием одной актрисы, что он-де сухопутный моряк, прыгнул в воду в полном обмундировании. Правда, глядя на парадные оранжево-клетчатые плавки Адмирала, обнаружившиеся под костюмом, многие заподозрили, что это была тщательно спланированная акция. Костюм так и остался лежать на дне: Бастер сменил его сначала на простую моряцкую форму, а затем и на более привычные формы одежды, но приключения “Дамфино” и ее команды на этом не закончились.

В конце октября “яхта” подняла паруса и отправилась в дальнее плавание, снова взяв курс на Сан-Франциско. Целью круиза был проходивший там 30 октября футбольный матч “Сент-Мэри Гэлс” против “Санта-Клара Бронкос”, собравший на трибунах, как писали газеты, 50 000 зрителей и половину голливудского общества. Китон и Коди задержались в городе, как помнил Бастер, на три дня, и неплохо провели время: они припарковали “Дамфино” у ворот роскошного отеля “Дворец” и объявили, что собираются проживать у них, не покидая своего “плавсредства”, причем персонал согласился сбросить им телефон прямо в “яхту” и предоставить полное обслуживание.
Однако, как раз в эти дни, вечером 2 ноября, в Лос-Анджелесе должен был состояться митинг в поддержку действующего президента-республиканца, Герберта Гувера, перед грядущими выборами. Рейтинг Гувера после его второго срока, который завел страну в пучину Великой Депрессии, стремительно падал — даже многие истовые республиканцы считали, что на сей раз стоит проголосовать за конкурента, демократа Фрэнклина Д. Рузвельта с его программой реформ. Мероприятие ожидалось в аудитории “Шрайн” — одном из самых больших и помпезных крытых театров в мире на тот момент, а его организатором его был все тот же Луис Б. Майер — управляющий “МГМ”, лучший враг Китона и по совместительству председатель Республиканской партии штата Калифорния.

Майер вовсю использовал свой административный ресурс чтобы продвигать партийные интересы — его актерам, как членам “дружной большой семьи”, добровольно-принудительно полагалось выражать горячую поддержку партии и ее лидеру. Митинг 2 ноября Майер захотел превратить в событие небывалого масштаба: только в аудитории по отчетам присутствовало 8000 человек, еще столько же якобы слушало выступления с улицы; на сцене ожидались ведущие звезды студии с номерами и речами в пользу действующего президента. Вести же это мероприятие должны были, сменяя друг друга, актеры Конрад Найджел, Лью Коди и Бастер Китон.

Такая политическая измена вряд ли могла остаться незамеченной. Назначая Бастера вести шоу в поддержку Гувера, Майер не только нашел очередной способ указать мятежному комедианту его место и заставить показательно выступить на “правильной” стороне; в случае неудачи, этот способ мог превратиться в отличный повод наконец-то от него избавиться, что не удавалось Луису уже пару лет. [9]
Несложно догадаться, что на мероприятии Китон и Коди не появились. Найджелу пришлось отдуваться за троих (удивительное совпадение, но в тот же день он был официально назначен главой учрежденной Майером Академии Киноискусств). Гувер, как известно, выборы в итоге проиграл, а Рузвельт, хоть и не сразу, но вытащил страну из Депрессии. Китон, еще через несколько дней добравшись наконец до студии, обнаружил у себя на гримерном столике сообщение от Майера о том, что он уволен [10]. После этого в его жизни произошло много увлекательных событий (включая восстановление на студии, повторное увольнение, неслучишиеся планы отправиться с Коди в Гонолулу или Южную Америку, и случайная женитьба на своей медсестре), но о них мы расскажем как-нибудь в другой раз.

Коди же, поддержавший друга в его демарше, на “МГМ” больше никогда не возвращался. Интерес к его типажу падал, да и возраст сказывался, так что его блестящая карьера, как и карьера самого Китона, приближалась к закату. Лью, впрочем, продолжал вести все тот же образ жизни тусовщика, завсегдатая модных заведений и хозяина самых гостеприимных вечеринок. Его знаменитые еще с двадцатых “ужины с солониной и тушеной капустой”, на которых это обожаемое им и Бастером блюдо высокой кухни ирландских эмигрантов [11] подавалось прямо на накрытом крышкой бильярдном столе в игровой, а гости могли приходить хоть в пижамах, если приносили с собой хороший аппетит, все еще славились на весь Голливуд. Но всем было ясно, что золотое время ушло без возврата.
29 июня 1933 года во сне остановилось сердце Роско Арбакла, навсегда сделав “Несвятую троицу” частью легендарной голливудской истории. Год спустя, вечером 30 мая 1934 года, незадолго до отъезда во Францию на съемки «Короля Елисейских Полей», Бастер оставил Коди в прекрасном расположении духа после очередных приятных посиделок — только чтобы узнать утром о том, что и другой его лучший друг, мирно улегшийся отдохнуть после праздника, больше уже никогда не проснется. Лью Коди был 51 год.
За пару недель до этого Китон, отчаянно нуждавшийся в деньгах на дорогу во Францию, спешно продал “Дамфино” всего за $1,500. Потом он говорил, что без Коди она все равно не имела бы никакого смысла и не могла приносить ему радость. Чтобы покрыть долги, оставшиеся от Лью, вскоре после смерти его имущество распродали — включая и дома, и фарфоровые китайские вазы, и его бесконечный гардероб, и коллекцию из десяти парадных портретов голливудских актеров работы Джона Деккера. В веренице образов Роско Арбакла, троицы Бэрриморов, Глории Свенсон, Кларка Гейбла и Чарльза Чаплина почетное место занимал Бастер Китон в образе Гамлета, принца Датского.